Если человека называть литературными словами, будет ли это оскорблением?

Обидные слова на оскорбления не тянут – Брестская газета

Если человека называть литературными словами,  будет ли это оскорблением?

Давайте попробуем разобраться, что же конкретно является оскорблением в юридическом, а не в общечеловеческом смысле. Потому что это далеко не одно и то же. Оказывается, можно, руководствуясь тремя правилами (не оскорблять нецензурно, не называть человека прямо и характеризовать его действия, а не личность), обижать людей направо и налево, не нарушая букву закона.

Брестчанка Анна* решила наказать обидчиков, которые на одном из сайтов назвали ее «хрюшкой» и наградили рядом других неприятных характеристик. Заявление в милицию было подано, процесс по привлечению к ответу «оскорбителей» запущен. Но, как выяснилось, не все так просто и однозначно.

Осложнялось дело тем, что сначала нужно было установить личности написавших комментарии. Однако главная загвоздка оказалась не в этом. Определить, было ли оскорбление, должна лингвистическая экспертиза, оплатить которую нужно самой Анне.

Но уже сейчас кандидат филологических наук, декан филфака БрГУ им. А.С. Пушкина Ольга Фелькина, проводящая лингвистические экспертизы по факту оскорбления более 10 лет, говорит, что Анну вовсе не оскорбили.

«Оскорбление с бытовой точки зрения и с юридической точки зрения – это несколько разные вещи, – поясняет эксперт. – В том, что Анна посчитала оскорблением, есть обидные слова. Но это не оскорбление».

«Дура» – слово неприятное, но приличное

«Гадюка», «дурочка» – это не оскорбления. А то, что является оскорблением, я не могу произнести. Если одна соседка назвала другую дурой, она, несомненно, унизила честь и достоинство последней, потому что выразила сомнение в ее умственных способностях.

Но с точки зрения Кодекса об административных правонарушениях и Уголовного кодекса РБ, это оскорблением не является. Потому что в кодексах оскорбление трактуется как такое унижение чести и достоинства, которое выражено в неприличной форме.

А слово «дура», может, и неприятное, но приличное, – поясняет Ольга Фелькина. – Неприличная форма может трактоваться по-разному. Несомненно, неприличны в любой речевой ситуации обсценные (нецензурные – прим. авт.

) слова, то есть те, которые интеллигентный человек не употребляет и даже малоинтеллигентный старается не употреблять при детях и женщинах. Все остальное – жаргонные, просторечные слова».

Кодекс РБ об административных правонарушенияхСтатья 9.3. Оскорбление Оскорбление, то есть умышленное унижение чести и достоинства личности, выраженное в неприличной форме, – влечет наложение штрафа в размере от 4 до 20 базовых величин.

По словам специалиста, здесь возникает область сомнений и большую роль играет речевая ситуация. Одно и то же слово, произнесенное на кухне или, например, на сессии парламента, будет обладать разной степенью неприличия.

Получается, что по закону, если тебя обидно обозвали, но сделали это в рамках цензуры, то состава преступления нет. И даже если в речи было употреблено неприличное слово, гарантии, что это признают оскорблением, тоже нет.

Главное не «тыкать»

«Многие люди ходят по улице, разговаривают о чем-то своем, используя нецензурные слова. То есть они употребляют неприличные выражения, но это не оскорбление, если слово употреблено для выражения эмоций, не подразумевая конкретного человека», – говорит Ольга Фелькина. Это другое правонарушение – хулиганство.

Специалист привела следующий пример: «Когда Киркоров обругал девушку в розовой кофточке, была шумиха по поводу заключения экспертов, которые признали, что там оскорбления нет. Он употребил в своей речи обсценное слово (срифмовал в ответ на слово «звезда» – прим. авт.

), но это еще не означает, что был факт оскорбления. Слово не характеризовало журналистку. Если бы он прямо назвал ее нецензурным словом, то факт оскорбления признал бы любой эксперт.

Но если слово употреблено не в форме «ты – …», а в контексте, то есть без прямого называния человека, то оскорблением это не является».

Учитывать нужно и формулировку. «Ты дурак» и «ты глупо себя ведешь» – это тоже разные вещи. Первое – это унижение чести и достоинства, характеристика личности, а второе – не унижение, потому как это оценка поведения. Притом что сказано вроде бы одно и то же», – разъясняет Ольга Антоновна.

С самими неприличными словами также возникает вопрос: какое нецензурное, а какое цензурное? «Есть такие слова, которые любой носитель русского языка посчитает нецензурными, но это каких-нибудь пять корней, от которых образовано все остальное. Если можно сослаться на соответствующие словари, тогда решение несомненно», – говорит специалист.

Уголовный кодекс РБ Статья 189. Оскорбление 1.

Умышленное унижение чести и достоинства личности, выраженное в неприличной форме (оскорбление), совершенное в течение года после наложения мер административного взыскания за оскорбление или клевету, наказывается общественными работами, или штрафом, или исправительными работами на срок до одного года, или ограничением свободы на срок до двух лет. 2.

Оскорбление, нанесенное в публичном выступлении, либо в печатном или публично демонстрирующемся произведении, либо в средствах массовой информации, наказывается штрафом, или исправительными работами на срок до двух лет, или арестом на срок до трех месяцев, или ограничением свободы на срок до трех лет.

Проводя экспертизы, Ольга Фелькина пользуется различными словарями – как нормативными, так и словарями жаргонной лексики и т. п. В заключении должны быть ссылки, определения, пометы. Если в словаре нет помет «бранное», «просторечное», тогда нет оснований считать его неприличным.

980 оскорбителей за год попали под суд

Наша собеседница отмечает, что раньше, лет десять назад, экспертизы были единичны: два-три обращения в год. Сейчас – около десятка, и это только те, которые делают на филфаке.

Наблюдая за ситуацией в течение многих лет, Ольга Фелькина резюмирует: «Оскорбления происходят гораздо реже с точки зрения юридической, чем с точки зрения бытовой. На вопрос «Было ли оскорбление?» большая часть экспертиз дает отрицательный ответ».

По словам старшего инспектора управления охраны правопорядка и профилактики УВД Брестского облисполкома Дмитрия Козореза, лингвистическая экспертиза назначается на этапе проведения проверки правоохранительных органов только в том случае, если обвиняемое лицо не признает свою вину.

Если лингвист не подтверждает факт оскорбления, административный процесс прекращается. Дмитрий Козорез отмечает, что часто встречаются случаи примирения сторон. Тем не менее в текущем году в Брестской области за оскорбление к административной ответственности привлечены 977 человек, к уголовной – 3.

Во время судебного процесса экспертиза может назначаться повторно.

Кстати, проведение экспертиз в РБ – лицензируемая деятельность. Но, как поясняет начальник филиала судебных экспертиз в Брестской области Владимир Горевой, суд в разовом порядке может поручить проведение экспертизы лингвисту с соответствующей степенью (кандидату наук, профессору), не имеющему лицензии. Тогда лингвист выступает не в качестве эксперта, а просто как специалист.

* Имя изменено автором

Источник: https://www.b-g.by/society/13941/

Оскорбление величества

Если человека называть литературными словами,  будет ли это оскорблением?

В непочтительной словесной стихии уличного протеста складывается новая культура политического общения

Сергей ЗЕНКИН

Оскорбление — критический, предельный факт культуры.

Это точка, за которой кончается культура как обмен знаками и смыслами — словами, жестами, хотя бы товарами, — и либо происходит полный разрыв контактов («Я с тобой больше не знаюсь»), либо начинается обмен насилием, иногда с промежуточным этапом в виде перебранки и угроз.

Так происходит и в жизни отдельных людей, и в жизни целых государств: оскорбление прекращает общение и переговоры, на него отвечают уже не словом, а действием, добиваясь, чтобы обидчик сам ответил за него.

Если определять оскорбление через такую его функцию, то окажется, что это понятие значительно шире, чем его толкуют, например, в законодательстве: «унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме».

Точнее, сами «приличия» можно понимать в более широком смысле, чем признается в судах.

Чтобы их нарушить, не обязательны непристойные слова, плевки или пощечины: люди часто — и, в общем, небезосновательно — оскорбляются на тех, кто не ответит им на приветствие, не примет подарка, откажется выдать замуж свою дочь или просто не пожелает разговаривать.

В 1870 году Французская империя начала гибельную для себя войну с Пруссией, оскорбившись преданной гласности телеграммой канцлера Бисмарка, из которой получалось, что прусский король не стал продолжать переговоры с послом Франции «и передал через дежурного адъютанта, что Его Величеству нечего больше сообщить послу»: всего-то-навсего…

«Вести себя прилично» — значит соблюдать правила общения; а униженные и оскорбленные — это те, с кем общаться вообще не желают. Поэтому оскорбление служит типичным приемом власти и войны.

Хорошо, конечно, унизить врага, погнав его перед своей триумфальной колесницей, но можно и указать ему на место отказом от разговора.

Если он, скажем, спросит: «Что случилось с вашей подводной лодкой?», то ответить не условно-корректным «No comments» (этот вопрос пропускаем, давайте говорить дальше), а вызывающе бессодержательным: «Она утонула» — дескать, это-то вы и сами знаете, а больше я вам, проклятые буржуины, ничего не скажу. Ответ-плевок.

С учетом той же функции оскорбления становится яснее и роль бранных слов. Они не обязательно непристойны и связаны с «телесным низом» (как известно, с помощью непристойностей можно содержательно и ни для кого не обидно общаться); для блокировки коммуникации требуется нечто иное.

Гоголевский персонаж жестоко оскорбился на своего соседа, назвавшего его «гусаком»; сегодня многие наши соотечественники готовы вцепиться в горло тому, кто скажет им «козел».

В чем здесь дело? Конечно, некоторые животные считаются «низкими», отмеченными скверной; но даже и позитивные, возвышающие как будто бы «животные» наименования часто звучат если не прямым афронтом, то недоброжелательной иронией: «Ну, ты орел!», «Соловей ты наш разливанный!» Животные клички оскорбительны по двум причинам: во-первых, животные в принципе исключены из человеческой коммуникации, то есть сказать человеку: «Животное!» или «Скотина!» означает: «О чем мне с тобой говорить?» А во-вторых, эти клички являются не точными характеристиками человека, а метафорами, так что на них невозможно возразить, продолжить коммуникацию хотя бы в форме спора. Назвать человека «вором» — обидно для его чести и достоинства, но, вообще говоря, не оскорбительно: он ведь может это оспорить, и не только в упорядоченных судебных прениях, но даже в бытовой перепалке на повышенных тонах: «Это я-то вор? Ну, расскажи, докажи, что я у кого украл?!» А вот на «козла» возразить в принципе нечем: не отвечать же, что у меня, мол, нет ни рогов, ни копыт…

Это и есть главное: оскорбительные слова (будем говорить только о них, оставляя в стороне всевозможные оскорбления действием) не поддаются анализу, за ними не стоит общих понятий, которые подлежали бы определению и критике.

Среди людей можно выделить и логически описать категорию «воров», но не категорию «козлов».

Последних нельзя даже перечислить списком — дескать, вот этот, другой, пятый, десятый… — ведь каждый из них может и сам обозвать кого угодно «козлом», «гусаком» или как-то еще, не будучи обязан обосновывать свои слова и не неся за них смысловой ответственности; для оскорбительных суждений нет и не может быть общепринятых принципов, их нельзя взвешивать, обсуждать и проверять. Оттого мы их боимся, стараемся их избегать и готовы защищаться от них любой ценой — ведь они грозят катастрофой всему нашему мышлению; у оскорбленного перехватывает горло, он не в силах ничего сказать, смысловой механизм языка дает опасный сбой.

Однако наш язык силен и изобретателен, он умеет заново осмыслять даже то, что противится смыслу, и из оскорбительных слов строить серьезные, исторически значимые высказывания.

Известна старая уже история, когда на дачной калитке советского литературного критика, прославившегося своими статьями-доносами в сталинскую эпоху, на табличке «Осторожно, злая собака!» кто-то приписал «…и беспринципная».

На первый взгляд то было просто хулиганство, банальное «животное» оскорбление конкретного лица: назвать кого-то собакой — нехитрая выдумка, любой словарь подсказывает переносное значение «собака — нехороший, злой человек». Но блеск этой остроты заключался в ее конкретизирующей, аналитической силе.

Словом «беспринципная» вводилась четкая моральная оценка, восстанавливалась система понятий, разрушаемая оскорбительными кличками. А для понимающих смысл намека за личным «унижением чести и достоинства» хозяина дачи скрывалось нечто большее — напоминание о беззакониях и преступлениях власти, в которых соучаствовал этот сравнительно мелкий ее пособник. Оскорбление стало обличением, оскорблением государственного величества.

Именно в таком смысле следует понимать стилистику нынешнего общественного движения. Свидетели и участники демократических демонстраций начала 90-х помнят, что прямых грубостей, нецензурной брани в адрес властей на них было гораздо меньше, чем теперь.

С тех пор не то чтобы распустился народ — скорее сама власть изменила свой облик, особенно в нулевые годы.

На место чванного советского начальства пришло наглое постсоветское, средством государственного убеждения стало служить не обветшалое, но все-таки более или менее внятное учение, а тупая метафорика секса и сортира, вместо тяжеловесных идеологических штампов в ход пошли угрозы в духе дворовой шпаны.

Когда небезызвестный петербургский прапорщик, прежде чем бить демонстрантов дубинкой, называл их «хорьками», а его более начитанный земляк и начальник вспоминает ныне заграничное слово «бандерлоги», то в обоих случаях словесный жест одинаковый. Власть первой начала оскорблять людей.

И люди ответили ей — тем же, да не совсем. Нет ничего примитивнее, чем обругать кого-нибудь «сволочью», но совершенно не таков знаменитый плакат одного из декабрьских митингов в Москве: «Я не ал за этих сволочей, я ал за других сволочей».

С помощью бранного слова он парадоксально утверждает то самое аналитическое начало, которое по определению исключается бранью: оказывается, сволочи — это такой сложный класс субъектов, где бывают внутренние различия, козлы козлам рознь… Конечно, такие шедевры редки, как и любые шедевры, но даже и массовая словесная продукция протестного движения, например бесчисленные каламбуры на тему фамилии главного противника, — заключают в себе нечто большее чем оскорбления, поскольку они нацелены на верховную власть и обличают в ней дефицит смысла. Слово власти — закон; если же она жульничает и выхолащивает законы, то в языке от нее остается лишь два серьезных следа: имя собственное, которое на все лады передразнивают, и злобные словесные выходки, которые на все лады пародируют. Власть расплачивается за свою централизацию и персонификацию: у нее не осталось общего замысла, в ней нечего различать и анализировать, есть одна лишь фигура вождя, который в какой-то момент неизбежно предстает народу как голый король — «ты был не царь, а лицедей». И поэтому протестующие общаются не с ним, а между собой, они не ждут ответа от начальства, а состязаются друг с другом в том, кто остроумнее, то есть осмысленнее, пройдется по его адресу. Если они и оскорбляют его, то лишь тем, что вообще к нему не обращаются.

Задача этой игры гораздо серьезнее, чем кого-то унизить.

В непочтительной словесной стихии уличного протеста складывается новая культура политического общения, на митингах и флешмобах заново формируется после многолетней деморализации русская интеллигенция, то есть, в буквальном переводе, «умопостижение», аналитическое сознание. Общественное сознание долго пребывало в полуобмороке — сегодня, отплевываясь от своих обидчиков, оно начинает восстанавливать дыхание.

Источник: https://novayagazeta.ru/society/51465.html

«А за

Если человека называть литературными словами,  будет ли это оскорблением?

Словосочетание «лингвистическая экспертиза» в России стало хорошо известным в 1990-х годах. Именно тогда в судах начали рассматривать многочисленные иски публичных людей (в первую очередь, конечно же, политиков) о защите чести, достоинства и деловой репутации.

Замечено: особенно чувствительными к высказываниям в прессе в свой адрес граждане становятся в преддверие выборов, так что, в этом году (полагаю, уже через 2-3 месяца) языковедам вновь заметно прибавится работы. В декабре — выборы в Государственную Думу.

Елена Кара-Мурза, доцент кафедры стилистики факультета журналистики МГУ и член Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам

Впрочем, лингвистическая экспертиза бывает необходима и в связи с более серьезными обвинениями, когда речь идет уже не об оскорблениях. На сайте Радио Свобода недавно появилась публикация об уникальном судебном процессе, начавшемся в Коврове.

Рассказывает веб-редактор сайта Радио Свобода Евгения Снежкина: «Губернатор Владимирской области Николай Виноградов подал иск в отношении участника Интернет-форума, который в качестве оценки деятельности губернатора употребил слова “в топку”. Эти слова сотрудники прокуратуры расценили, как угрозу жизни путем поджога.

В сетевом жаргоне это означает просто эмоционально окрашенную оценку, и не более того».

С просьбой прокомментировать эту историю я обратилась к Елене Кара-Мурзе, доценту кафедры стилистики факультета журналистики МГУ и члену Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам (ГЛЭДИС):

«Дело в том, что, действительно, есть некоторые выражения, которые далеко отошли метафорически от исходного своего значения.

Например, негативная оценка деятельности какого-либо человека, причем, не его самого, конечно, то есть это не оскорбительная интенция, которая выражается такими образными средствами, в русском языке имеется.

Это полный структурный аналог подобного выражения, который очень хорошо известен болельщикам — “Судью на мыло”. Невозможно представить себе, чтобы какой-нибудь обиженный судья предъявил иск о реальной угрозе его жизни. Конечно, это метафоры.

Возможность выражения некоторых негативных эмоций и негативной оценки в такой метафорической форме заложена в наших языковых привычках. Считается, что подобного рода выражения не угрожают реально личности человека, его свободе, его здоровью, его достоинству.

Надо сказать, претензии к тексту высказывания могут быть относительно самых разных жанров — и обращения в вышестоящие органы, и к журналистским публикациям, и к Интернет-общению и так далее. Но дело в том, что лингвисты-эксперты никоим образом не подменяют судебные органы».

— То есть, как любой другой эксперт, вы делаете только заключение, а окончательное решение принимает суд?
— Безусловно, правовое решение остается за судом.

— А, в принципе, из каких компонентов состоит лингвистическая экспертиза? Вот человеку попадает некий текст. И что он с ним делает?
— Как правило, экспертиза проходит коллегиальным способом, именно для того, чтобы исключить всякую возможность субъективной трактовки.

В таком случае текст подвергается различного рода исследовательским манипуляциям. Иногда это необходимо проверить на компьютерной технологии, в частности, это касается автороведческих экспертиз, иногда это сложные аналитические процедуры, связанные с коммуникативным анализом текста и так далее.

— Елена, вы очень давно занимаетесь такого рода вещами. На что чаще всего граждане обижаются?
— На различного рода критику в свой адрес, которая выражена и по отношению к ним, как к частным лицам, и по отношению к ним, как к представителям власти.

Но дело в том, что понятия, связанные с судебной трактовкой, несколько иные. Это понятия оскорбления, клеветы и плюс еще — порочащие высказывания, не соответствующие деятельности в особом гражданском деликте, который называется «унижение чести, достоинства и деловой репутации».

Часто иски, которые подаются гражданами, со строго лингвистической точки зрения не должны бы иметь перспективы.

Потому что индивидуальная эмоциональная реакция, которую лингвист, скажем, будет описывать как обиду или даже как субъективное ощущение оскорбленности, лингвистически там не будут выявляться параметры речевого акта оскорбления. Там будет выявляться, например, речевой акт упрека.

— А как разграничить упрек и оскорбление? Вы только что сказали, что человек чувствует себя оскорбленным, а вы ему разъясняете, что это только упрек? Как быть с этими нюансами?
— Оскорбление — это унижение чести и достоинства личности, выраженное в неприличной форме.

Неприличная форма — это очень сложное лингвистическое понятие, как оказалось, хотя все мы носители языка вроде бы ощущаем это.

Для того чтобы тайну неприличной формы разгадать, в 1997 году была написана книжка «Понятие чести, достоинства и деловой репутации», выпущенная под эгидой фонда «Защита гласности», очень уважаемых наших коллег.

— Ну и как, разгадали?
— Был составлен список так называемой инвективной лексики, то есть такой, в значении которой заложена задача охарактеризовать человека достаточно резко.

— Но ведь это же может быть и просто резкая критика?
— В том-то и дело, что в ряде ситуаций, даже употребление подобного рода лексики нельзя характеризовать именно как оскорбление.

Можно сказать о человеке восхищенно, о замечательном музыканте: «У, собака, как наяривает! Слезу вышибает!» Это позитивная оценка, которая выражена особым риторическим образом. Это называется антифразис — употребление слова с противоположным оценочным значением.

Лингвисты-эксперты выявили 8 групп лексики, которые при определенных ситуациях могут быть, действительно, сочтены оскорблениями. Это, во-первых, матерная лексика, во-вторых, грубо просторечные слова (не будем их сейчас произносить).

— А они там перечисляются?
— Для лингвистов — да.

И опять-таки, грубое матерное слово должно непосредственно характеризовать человека — ах, ты, […], что же ты, такой сякой, делаешь! Если же это слово употребляется как междометие — ах ты, […], какой асфальт сегодня скользкий! В данном случае, можно человека привлечь по другой статье — за мелкое хулиганство. Такого рода наказания, на самом деле, могли бы быть действенными, потому что наша речь очень загрязнена.

— Вы назвали только два параметра из восьми пунктов. А какие еще?
— Это могут быть слова, которые обозначают противозаконную деятельность. Тогда они могут быть рассмотрены как клевета. Потому что сказать о человеке, что он вор, на самом деле, это не оскорбление. Вор — это состав преступления.

— То есть если он, действительно, вор, называя его именно таким словом, его не оскорбляют. Но если это в суде еще не было доказано, а его так называют, то за это может и наказание последовать?
— Журналисты не должны подставлять себя. Журналисты могут сказать, что вот данного человека обвиняют по статье такой-то.

В состав подобного рода инвективной лексики входят как слова, которые обозначают противоправную или эмоционально-морально осуждаемую деятельность, типа, проститутка. Соответственно, «ты такая проститутка!» — это оскорбительное выражение, безусловно. Даже в некоторых случаях эвфемизмы могут быть интерпретированы как оскорбления.

Скажем, «ты, ночная бабочка, сколько же ты тут еще летать будешь!».

— А когда был такой памятный случай, один известный политик другого известного политика назвал гаденышем, это по какому пункту проходит?
— Это следовало бы квалифицировать как оскорбление. Потому что это то, что называется зооморфная метафора. Выражение типа «козел», «собака», это метафоры, которые в русской речевой культуре считаются оскорбительными.

— А гаденыш, как известно, это детеныш гада, то есть, змея какого-нибудь, к примеру. Не все ведь помнят, что это слово означает, что оно зооморфное.
— Конечно.

Кроме того, для того, чтобы определить оскорбительное это выражение или нет, обязательно нужно ссылаться на данные словарей, последних словарей, в частности, Большого толкового словаря русского языка под редакцией Кузнецова, к примеру.

И там нужно смотреть — есть ли при данной лексической единице, если человек именно обращает внимание на отдельное, вырванное из контекста слово, есть ли там ограничительные стилистические пометы типа «бранное» или «вульгарное».

— А если это помета всего лишь — «разговорное», то употреблять можно?
— Как правило, подобного рода выражения нами, лингвистами, толкуются как литературные, допустимые и не несущие вот именно эту неприличную форму. Стилистическая помета «разг.» — это, в общем, своего рода индульгенция.

Источник: https://www.svoboda.org/a/378242.html

Адвокат24
Добавить комментарий